>
>
«Евгений Онегин» Академического театра им. Е. Вахтангова

«Евгений Онегин» Академического театра им. Е. Вахтангова

14.03.2014
19

«Евгений Онегин» Академического театра им. Е. ВахтанговаДесятилетний юбилей Фонда Михаила Прохорова в Красноярске отметили спектаклем, который иначе как «масштабным» и «многолюдным» называть не принято. «Евгений Онегин» литовского гения Римаса Туминаса — это три с половиной часа театрального действа, почти три десятка артистов, два собственно Онегиных — и тоска, бескрайняя и беспощадная тоска, которая берет разбег по планшету сцены и напрочь вышибает горизонт.

Говорят, что Туминас поначалу намеревался окрестить спектакль иначе — «Татьяна», однако передумал — во-первых, это и в афише смотрится не так статусно, а, во-вторых, разве может называться «Татьяной» постановка, в которой играет Сергей Маковецкий? Как бы то ни было, настоящей героиней этого театрального опуса является именно русская хандра (в своей прибалтийской тональности), а вовсе не малахольная дочь провинциальных помещиков Лариных. Хандра растекается среди аскетических декораций туманом и снегом, хандра тренькает на домре и ковыляет юродивой походкой за героями, хандра притормаживает сценическое действо в долгих молчаливых мизансценах. Гигантский балетный класс со станком и слегка накрененным зеркалом в качестве задника — это её место обитания, «кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» — это её девиз. Такая хандра чересчур сурова даже для выдуманных персонажей, и потому на сцене иногда есть сами герои, а иногда — артисты театра Вахтангова, произносящие текст.

По этой причине «Евгений Онегин» Туминаса, в сущности, представляет собой пустынное и безмерно холодное пространство по ту сторону зеркала, в котором еле-еле ещё теплится жизнь; расщепленная реальность, населенная двойниками отразившихся в этом зеркале живых людей (занятная режиссерская игра с метафорой Белинского) и призрачными, откровенно сюрреалистичными образами России. Над холодными просторами, под звуки Чайковского и Шостаковича парит черный демон по фамилии Онегин (Виктор Добронравов) — циник и скептик, фармазон, франт. Другой Онегин, умудренный годами и уже без крыльев (Сергей Маковецкий) восседает на скамье у края сцены, и иногда в причудливом свете кажется, что лицо его белее снега. Ленских тоже двое — и первому из них, долговязому златокудрому болванчику, предстоит не просто погибнуть на дуэли, а быть застреленным в упор, в живот, предварительно раздевшись до пояса; ни дать, ни взять жертвоприношение. В зеркале умудрился отразиться даже сам автор — в облике развязного и грубоватого «гусара в отставке», который напоминает ленивого разжиревшего кота; вероятно, так мог выглядеть Александр Сергеевич, будь он удачливее в поединке с Дантесом.

Татьяна здесь одна; стоическая, высеченная из мрамора Татьяна, воплощение болезненной меланхолии; недаром даже её именины превращаются из веселого праздника в некое подобие затяжных поминок, с тоскливо-комичными вокальными номерами гостей. Она прячется от своего искусителя под кроватью, она же таскает эту кровать за собой, словно прикованная к ней; она рабыня романов и диковатая апатичная девочка, дитя любовной лихорадки — идея русской зимы с бесконечной метелью закручивается вокруг героини как смерч вокруг своего ока. Татьяна приносит холодную тоску в мир, и потому её внезапное и, казалось бы, теплое чувство к Онегину кажется жалкой и потому безнадежной попыткой зимы стать весной. Не получится.

«Евгений Онегин» Академического театра им. Е. ВахтанговаТуминас вышелушивает из пушкинского текста малейшие приметы легкости и задора, но разбавляет происходящее остроумными этюдами, на мгновение выбрасывающими зрителя из унылого зазеркалья: вот щедрые провинциалы до полусмерти опаивают Онегина брусничной водой, вот Евгений дословно переводит письмо Татьяны (которое, как известно, было написано на французском языке, и после вольного перевода превращается в лаконичную банальность), вот комический зайчик в балетной пачке подстерегает отчалившую в Москву карету Лариных, и солдат с ружьем долго гоняется за ним по невидимым сугробам. Эти яркие вспышки становятся маячками, которые не дают зрителю окончательно сгинуть в потустороннем мире; некоторое время таким же маячком представляется веселая Ольга с аккордеончиком на груди, которая порхает по сцене, наигрывая «В лунном сиянии троечка мчится...».

Но век Ольги в спектакле мимолетен; убит поэт, и девушку, чье лицо навеки исказила гримаса ужаса, насильно венчают с призраком покойного, уводят за кулисы, а Татьяну с подружками погружают в огромный короб, который сразу и карета, и заколоченный гроб. Короб катит в столицу, к замужеству и финальной мстительно-горькой, почти злобной отповеди Онегину. Фраза Маковецкого «Любите самого себя!», таким образом, становится для спектакля то ли эпиграфом, то ли эпитафией, ведь Онегин, единственный раз попытавшись стряхнуть с себя опостылевшую тоску, спровоцировал кровавую трагедию, а Татьяна, отдавшись этой же тоске, не решилась порвать со своим замужеством. В этом спектакле никто не разобьет зеркала; остается надеяться, что наблюдавшие постановку зрители сумели самостоятельно из него выбраться.

фото Алины Ковригиной 

Рекомендуем почитать