Пьеса «Мера за меру» господина Шекспира (прошедшая в рамках фестиваля «Театральный синдром», организованного Фондом Михаила Прохорова) — это кентавр в гриме: до половины — вроде как трагедия, а ближе к копытам начинается нечто комедийное. Прекрасные психологические мотивировки соседствуют здесь с легковесными отписками и даже со смысловыми пустотами, куда в иной момент проваливаются характеры некоторых персонажей. Помните, да? Венский герцог отправляется на каникулы, оставив вместо себя в качестве местоблюстителя известного своей ханжеской строгостью Анджело, чтобы тот навел в городе порядок. Анджело рьяно берется за дело, воскрешая все законы, включая прадедовские — и вот уже некоего молодого человека тащат на плаху за то, что он «наполнил фляжку через воронку», не будучи связанным с этой самой «фляжкой» узами брака. Сестра приговоренного, без двух минут монашка, отправляется молить судью о пощаде, но ненароком совращает того. Анджело предлагает девице заплатить невинностью за жизнь брата, получает желаемое, но юношу все равно казнит. Вроде как все плохо, но вдруг обнаруживается, что герцог все это время прятался под личиной бедного монаха, строил заговоры и в итоге всех-всех спас, наказал и поженил.
Смеяться или плакать зрителю после знакомства с визуализацией такого текста — решать исключительно режиссеру. Британец Деклан Доннеллан постановил, что плакать все-таки не следует, но и смеяться здесь особо не над чем — и деликатно ужал эту драму до двух часов без антракта, а оставшийся текст отодвинул чуть назад и чуть в сторону; вероятно, если бы артисты на сцене вообще не разговаривали, это особенно бы на ощущения от спектакля не повлияло. Доннеллан — враг всего сентиментального (почитайте вот замечательное с ним интервью): о проблемах власти, о подлинном милосердии, о противостоянии бездушного прагматизма и равнодушной святости (а также задушевного плутовства) он рассказывает без тоски и экспрессии, отмеряя выразительные средства по чайной ложке на сюжет — и, с учетом прекрасно схваченных артистами московского театра Пушкина характеров, этого хватает, чтобы красиво презентовать страсти публике, не возбуждая в ней особенного волнения.
«Мера за меру» Доннеллана — скорее мерно работающий механизм, нежели живая театральная плоть; оттого-то спектакль и восхищает так свой идеальной сценографической геометрией: при минимальных декорациях (красные кубы, ковровая дорожка, микрофонная стойка, да стол с парой стульев) то и дело раскатывается вширь, как огромная книга людских нравов, но и легко обращается в себя, стягивая действие к маленькому пространству вокруг двух избранных людей, которые ведут важный диалог. Поворот к спасительно комическому (который происходит в пьесе, когда, казалось бы, хуже уже некуда) обставлен нарочито балаганно — на сцене появляется большой контрабас, кубы вращаются, открывая сокрытые в них гротескные миниатюры, все вальсируют. Танец этот сменяет беспорядочную беготню персонажей по сцене, которые ранее раз за разом прокатывались по ней толпой, словно перелистывая страницы упомянутой книги и отделяя от себя нужных для очередного эпизода героев. Мнимый хаос трагедии — и ровная, легковесная комедия; словно балаганщик-режиссер меняет ширму, и марионетки сразу начинают плясать хоть и в прежнем ритме, однако уже нечто совсем другое.
Сложно наблюдать, не сострадая — вероятно, именно этим объясняется невыносимость длиннот, которые возникают в спектакле ближе к финалу. Потешное, суетливое лицемерие герцога, который хочет вывести обманщика на чистую воду и разоблачить ветхозаветный принцип «око за око», не интригует и не вдохновляет; более того, его сложно толковать даже в ключе политической актуальности постановки (к слову, артисты здесь играют в современных костюмах — кто в деловой «двойке» и при галстуке, кто в восточном халате, кто в коже и цепях), потому что нет таких примеров в политическом дискурсе. На поверхности наконец-то оказывается собственно шекспировский текст, который в этой своей части не слишком остроумен, не слишком образен, тягуч. И, вероятно, чувствуя это, финальным аккордом Доннеллан снова дает трагедию: счастливому брату нет дела до спасительницы-сестры, Анджело нет дела до навязанной ему жены, герцогу есть дело до Марианны, но та в ужасе от того, что один властный ухажер сменился другим. Никто не смотрит в чужие глаза; все танцуют.
Евгений Мельников,
фото предоставлены Фондом Михаила Прохорова
Андрей Кузичев: «Актер должен полюбить»
Театральная афиша Newslab.ru
