Локомотив и отстойник

Обсуждать феномен «бедности в России» можно по-разному. Но есть в феномене одна гнилая изюминка, обсуждать которую мало принято… А именно она, если вдуматься, делает «российскую бедность» явлением по-своему уникальным. Суть в том, какие именно группы брошены в прозябание революцией 1989–1993 гг. 

То, что у нас зовется словом «бюджетник» – кто это по функции, по классовой и метаклассовой принадлежности? Это интеллигенция, как принято говорить в России. Или низовые интеллектуалы, как сказали бы на Западе. Официальные лица любят приводить статистику, из коей следует, что Россия – передовая страна третьего мира… Уж явно не хуже Мексики, Бразилии, Ирана и прочих. По валовому доходу на нос оно, пожалуй, и так. Но вот наша структура его распределения – удивительная: для первого мира, для канувшего в небытие второго, для третьего. Это наше и только наше.

Колорит эпохи

Бедность крестьянина, перебравшегося в фавелы и тягающего долю разнорабочего, – это одно. Это один вид бедности. Бедный доцент, бедный директор школы, бедный хирург и бедный офицер армии – это другое. Рабочий, все образование которого укладывается в три года начальной школы и три недели ускоренных курсов, а все мировоззрение в телевизор – один тип. Туда же и некоторые виды обслуги, и торговец семечками, и кассир.

Сам факт того, что некоторые люди нищие – это плохо (спорить с этим может разве что социал-людоед и особо бешеная собака из особо «эффективного менеджмента»). Но одно дело, когда твоя бедность – следствие твоей простоты. И другое дело, когда тебя зачем-то учили двадцать лет, когда ты можешь сложно думать и работать сложное дело, и ты экономически опущен, где-то между усталым кондуктором и ретивым собирателем пустых бутылок.

В мире, повторюсь, много бедности, очень много. В большинстве стран ее куда больше, чем в нынешней РФ. И больше, чем в особо демократической РФ какого-нибудь 1995 года. Но это структурно совершенно иная бедность. Третий мир свою интеллигенцию – профессуру, ученых, врачей – холит. Как надежду на прорыв, что ли. Ее там не обязательно много, но это как минимум почитаемые люди «среднего класса». Идея, что рабочий должен получать в пару раз больше учителя средней школы, оформилась в СССР еще при Хрущеве. Но начиная с кандидата наук шли уже вполне элитные слои общества, «диссертация» была равна «карьере». И высокий символический статус – искупал не самый тугой кошелек. Вспомним фильмы о том, как рабочий переживает, полюбив учительницу – существо, в его глазах, высшего круга…

У политолога Сергея Кургиняна мелькнуло понятие – «локомоционные социальные группы». В аграрной Франции XVIII века это были, надо думать, верхи третьего сословия, учинившие в итоге революцию и буржуазный прорыв. В поздней индустриальной цивилизации а-ля СССР 80-х годов – это ученые, педагоги, технократы, это, вставим слово того же Кургиняна, «когнитариат». Если общество собирается в «постиндустриальный мир», оно прыгает туда когнитариатом… Холит его, помогая войти в элиты и подвинуть элиты номенклатурного, чиновного типа. Если общество не собирается никуда, если оно вырыло яму перед барьером, натащило туда закуси и сидит «пикником на обочине», то когнитариат надо урыть и засыпать. Чтобы знал свое богом и чертом позабытое место.

Скажем честно: социальная чуйка советской номенклатуры, в целом успешно ставшей постсоветской буржуазией, была отменной. Немного поделились кое с кем из «академиков», кое с кем из «урла» и кое с кем из «обслуги», но в целом класс усилился. Социальная чуйка массовой советской интеллигенции – явление бездарное и постыдное. Были за Солженицына, были за Сахарова, за черта с рогами – но только не за себя. Перестройка и последующее как потрясающая разводка этих слоев, бездарных на социальное чутье, волю к власти, реальную политику. Лохи хотели перемен – лохи их получили. Ребята из КГБ и ВЛКСМ вроде бы ничего специально не хотели, но… вполне таки выбились в бенефициары нового мира.

Охладить или рубануть

Позвольте, нам возразят, да как же так – интеллектуалу себя не пристроить? Есть куда пристроить, конечно. Весь пиар – и белый, и черный, и зеленый в крапинку – это гуманитарные технологии. Издательский бизнес – как пиар. Политические партии – тоже пиар. Пожалуйста. Проблема в том, что: а) на всех пиару точно не хватит; б) это изощренная деятельность по технологии, признаемся честно, как-то убога в плане телеологии (представьте ответ на Страшном суде о том, что делал по жизни: «Двигал кока-колу»); в) это все-таки обслуга, причем обслуга того класса, который тебе чужд. Поэтому так часто пиарщики и прочие методологи презирают своих заказчиков… но делать нечего, пашут.

Из «локомоционных групп», ответственных за прогресс и помещенных в отстойник, – бегут. Бегут в места, где платят побольше. Иногда случается убежать в такое место, где и платят, и можешь думать себе дальше. Иногда бегут туда, где платят, – но думать уже не получается. То ли некогда, то ли место такое… заколдованное. Попал в него, и точка. Надо ведь уважать себя, а иногда, чтобы себя уважать – лучше не думать. Скажем так: мышление инструментальное – упражняется, онтологическое – атрофируется. А куда его? С ним «кола не двинется».

У поэта Дмитрия Быкова есть такой образ, про что была наша последняя революция. Которая, если угодно, местами все еще продолжается. Это была «революция редукции». Восстание простоты против сложности. Плохо пришлось и коммунистам, и либералам, и консерваторам, если они были люди сложные, образованные, упертые в каких-то идеях… Рано или поздно всем идейным указали место. Дали понять, что обойдутся в этом мире без них.

На несвоевременность интеллигенции в России указывали не раз, не два. У страны европейское по типу образование, но бразильская по типу экономика. И лет триста уже, а скорее всего, и больше. Головой – Европа, туловищем – то ли Азия, то ли Мексика… Кентавр оказался живуч. Но периодически его голову пытаются то ли охладить, то ли вообще оттяпать.

Александр Силаев, «Вечерний Красноярск»