Что, если, например, какой-нибудь индиец или мексиканец, живущий какое-то время в России, написал бы книгу на русском языке? Потом какой-нибудь известный литературный критик в собственной передаче (пусть даже и не на ОРТ, а всего лишь на канале "Культура") похвалил бы эту книжку, а заодно это же сделали бы и гости его программы (допустим, люди тоже известные в каких-нибудь кругах)? После такой грамотной презентации, как вы думаете, сложилась бы судьба у этой книжки?
По правде говоря, в России сложиться могла по-всякому, вплоть до "никак".
Но в одной отдельной Франции, которых целых шесть штук помещается на территории нашего Красноярского края, книга стала бестселлером. За 4 месяца при планировавшемся тираже в 3 000 было продано уже 140 000 экземпляров книги. Хвалебные рецензии. Покупка книги двумя десятками издательств в разных странах. Покупка прав на экранизацию. Несколько литературных премий, в том числе, и престижная международная "Club Med Literary Prize" (в простонародье - "Клаб Мед").
Вам уже интересно?
Книгу написал не индиец или мексиканец, а китаец, и не на русском, а, как вы уже, надеюсь, догадались, на французском языке. "Бальзак и портниха китаяночка" в русском переводе - это 148 страниц меньше обычного книжного формата. Что же там такое написал французский китаец Дэ Сижи?
1971 год. Китай. Пару лет назад Великий Кормчий придумал для себя забаву, которую позже люди с извращенным чувством юмора назовут "Культурной революцией". В рамках забавы закрывались университеты, запрещались книги, музыка и взгляды - все кроме тех, что разрешались, - а миллионы подростков, хоть как-то подпадающих под определение "молодые интеллигенты" (для этого было достаточно быть выпускником средней школы), отправлялись в глухие деревни на перевоспитание под руководством беднейшего крестьянства. Двое друзей, оба - дети врачей, практически именно за счет не рабоче-крестьянских занятий родителей зачисляются в "молодые интеллигенты" и отправляются в глухую деревушку, расположенную на горе Небесный Феникс. Трудотерапия протекает в суровых условиях. Таскать на собственном горбу удобрения на поля по крутым горным тропам, "...чувствуя, как вонючее содержимое понемножку выплескивается из-под крышки и медленно стекает по спине". Добывать уголь в крохотной шахте, семисотметровой штольне без подпорок, которая может обвалиться в любой момент. Жить под свинарником в хижине без крыши. Вокруг - то самое беднейшее крестьянство, как и обещали: необразованное, но преисполненное патриотизма и подозрительности.
- К сожалению, товарищ начальник, я не очень хорошо играю, - смущенно признался я.
И тут я заметил, что Лю усиленно подмигивает мне. Я взял скрипку и принялся ее настраивать.
- Сейчас, товарищ начальник, вы услышите сонату Моцарта, - с полнейшей безмятежностью объявил Лю.
Я был потрясен и решил, что он сошел с ума: уже несколько лет как любые произведения Моцарта, впрочем, как и всех других западных композиторов тоже, в нашей стране были запрещены. Обувь у меня промокла, и ноги замерзли. Я чувствовал, как меня вновь пронизывает леденящий холод.
- А что это такое соната? - с подозрением поинтересовался староста.
- Даже не знаю, как сказать, - смятенно залепетал я. - Такая западная музыка...
- Песня, что ли?
- Ну, вроде того, - уклончиво пробормотал я.
В тот же миг в старосте, как и положено коммунисту, пробудилась пролетарская бдительность, и в его голосе я почувствовал враждебность.
- И как она называется, эта твоя песня?
- Она похожа на песню, но на самом деле это соната.
- Я спрашиваю, как она называется? - взревел он, сверля меня взглядом.
И опять три кровавых пятнышка в его левом глазу повергли меня в страх.
- Моцарт... - в смятении пробормотал я.
- Что, Моцарт?
- Моцарт думает о председателе Мао, - пришел мне на выручку Лю.
Какая дерзость! Но она произвела должное действие: грозное лицо старосты в один миг подобрело, точно он услышал волшебное слово. Глаза его превратились в щелочки, он расплылся в благостной улыбке.
- Моцарт всегда думает о председателе Мао, - изрек он.
- Совершенно верно, всегда, - подтвердил Лю".
И во всем этом они умудрятся прижиться. Юные и бесшабашные, как все в юности, они прекрасно сознают, где они, как они туда попали, и какие шансы у них вырваться из этого пекла. И пусть иногда они будут плакать от отчаяния и ужаса, но вкуса к жизни - спасительная сила молодости? - не утеряют. Найдут, кого полюбить. Кого поучить. Над кем подшутить. В ком разочароваться. К тому же, в этой глуши парням посчастливится найти неслыханное, запретное богатство: чемодан с книгами! И какими: Гюго, Стендаль, Дюма, Флобер, Бодлер, Ромен Роллан, Руссо, Толстой, Гоголь, Достоевский, Диккенс, Киплинг и, конечно, Бальзак. Он станет основным действующим лицом книги Дэ Сижи, наравне с главными героями. Бальзак изменит их жизнь. Бальзак разбудит их. Бальзак их предаст.
Роман, написанный не о веселых временах, получился легким и незлым. Жизнеутверждающим и, одновременно, с грустным, философско-медитативным финалом. Этой своей легкостью "вопреки" он воскрешает в памяти удивительный фильм Роберто Бениньи "Жизнь прекрасна", основное действие которого разворачивается в фашистском концлагере. Безусловно, это две разные вещи, но что-то их неуловимо роднит.
Занимательный сюжет (и тем занимательнее, что правдив: в 17-летнем возрасте автор прошел тот же путь "трудового воспитания"), но, пожалуй, язык - на мой вкус - чуть простоват, а стиль чуть инертен. Впрочем, когда я вспоминаю, что это двойной перевод (первый раз в сознании Дэ Сижи с китайского на французский, а второй - в уме переводчика, пусть даже очень хорошего, как Леонид Цывьян, с французского на русский), то понимаю, что судить о стиле Дэ Сижи могу только очень относительно. Пожалуй, мне было бы интересно узнать, как воспримет эту книгу человек прокоммунистических настроений. Мир, который встает перед глазами, от деталей, подбрасываемых Дэ Сижи, знакомо уродлив: даже для меня, по правде говоря, практически не успевшей пожить при советском коммунизме, особенности коммунизма китайского: "враг народа", "запрещенные книжки", "коллективное сознание" - отдавались странной теплотой в груди. Как думаете, может, на примере другой страны, не России, люди с серпами и молотами в глазах смогли бы разглядеть что-нибудь? Не знаю.
Впрочем, не важно.
Елизавета Калитина
