Звезда для торгового рейса
К 1913 году Фритьофу Нансену был 51 год, и в представлениях он уже не нуждался. За его плечами был переход через ледяной щит Гренландии в 1888 году и трехлетний дрейф «Фрама» в 1893-1896 годах, когда он вместе с Ялмаром Йохансеном на собачьих упряжках ушел на Север, поставив мировой рекорд.
Как норвежец Йонас Лид помог нашему краюЗнаменитого полярника позвали, по сути, лицом торгового проекта. Сделал это норвежец Йонас Лид — человек, о котором Newslab уже подробно рассказывал. Лид приехал в Красноярск в 1910 году как представитель лондонского «Общества по изучению Сибирского рынка», а в 1912-м основал «Сибирское акционерное общество пароходства, промышленности и торговли» с капиталом 225 тысяч фунтов стерлингов.
Идея была простая и дерзкая одновременно: возить европейские товары в Сибирь и сибирские в Европу не через всю страну по железной дороге, а морем, через Карское море в устье Енисея. Первая попытка 1912 года провалилась: судно до Енисея так и не дошло. Требовался человек, который во льдах точно не застрянет, а заодно привлечет внимание прессы и инвесторов.
Еще в 1898 году городской голова Енисейска Степан Васильевич Востротин доказывал правительственной комиссии в Петербурге, что морские суда могли бы идти из Лондона прямо к береговому бульвару Енисейска, без перегрузки. К 1913 году Востротин — золотопромышленник, депутат Государственной думы и акционер той самой «Сибирской компании». Он-то и поддержал авантюру и стал главным спутником Нансена на всем енисейском пути.
Норвежец потом напишет, что лучшего попутчика по Сибири у них «и быть не могло»: Востротин знал край вдоль и поперек и был «живым справочником». Третьим попутчиком Нансена стал переводчик и секретарь российского посольства в Христиании Иосиф Лорис-Меликов.
5 августа 1913 года пароход «Коррект» вышел из Тромсё. Судно построили в Голландии в 1908 году, специально для экспедиции поставили беспроволочный телеграф. Капитаном был Иоган Самуэльсен, ледовым лоцманом — Ганс Христиан Иогансен. В трюмах он вез цемент для строительства Транссиба. Уже в Енисейском заливе «Коррект» сел на мель, и снимать его пришлось буксиру «Наш Туруханск», присланному из Красноярска. 28 августа у острова Носоновского «Коррект» встретил речной караван, сгрузил цемент и взял лес, пушнину, шерсть и графит. Пароход повернул домой, а Нансен поехал вглубь страны.
Знакомство с местными и встречи с ссыльными
Степан Востротин оставил воспоминания «Вверх по Енисею», и они удачно дополняют книгу Нансена: норвежец описывал Сибирь, а Востротин — самого норвежца. По его словам, в море Нансен держался скромно и выступал «простым консультантом», пока судно не входило во льды. А вот на реке словно переродился: снял длиннополое черное пальто и фуражку и переоделся в серый спортивный костюм и широкополую шляпу.
3 сентября они втроем — Нансен, Востротин и Лорис-Меликов — пересели на небольшое казенное моторное судно «Омуль» и пошли вверх по течению.
Истории коренных жителейНа любой стоянке Нансен одним из первых оказывался на берегу и «разрывал кучу сваленных от зимы в беспорядке разных вещей»: оленьи нарты, собачьи санки, большие сани-балки с железной печкой внутри, на которых купцы ездят торговать в тундру. Словом, вещи, которые у его попутчиков не вызывали никакого интереса.
У местных жителей «любознательный путешественник» спрашивал про рыбный промысел, знакомился со способами упряжи оленей, «внимательно рассматривал и любовался» собаками, сравнивая их с теми, что возили его когда-то на Север. Еще Нансен с удивлением записывал, что в низовьях ловят осетров до 90-100 килограммов, недоумевал, почему сибиряки держат коров зимой не в теплых хлевах, а в холодных сараях, и прикидывал, не пригодится ли сибирская лиственница норвежским лесникам. Сибирский лес, по его мнению, был по качеству «много выше норвежского».
«Внимательно присматривался к разнообразию типов русского населения, среди которого встречалось немало блондинов с голубыми глазами, а также русских с вьющимися волосами, которые поражали его сходством со скандинавами. Одни походили, по его мнению, на норвежских крестьян, другие — на норвежских рыбаков. „Да не побывали ли здесь когда‑нибудь скандинавы?“ — часто ставил он нам этот вопрос», — пишет Востротин.
6 сентября «Омуль» прошел Дудинку, 10-го — Туруханск. Здесь Нансен узнал, что на Туруханский округ площадью полтора миллиона квадратных верст приходится один врач, и потому каждая эпидемия оспы становится для местных катастрофой.
В «Туруханском крае» тогда жило немало политических ссыльных, и Нансен подолгу с ними беседовал, а Лорис-Меликов или Востротин — переводили. Здесь же тогда отбывал ссылку и Иосиф Сталин. Встречался ли с ним Нансен, Востротин честно признавался, что не помнит: фамилии ссыльных никто не записывал, а выговорить их было трудно, так что они быстро вылетели из головы.
Рубль за пророчество
Главным открытием этого эпизода пути стали енисейские остяки (кеты). Нансен возил с собой труды финского языковеда Матиаса Кастрена и сведения его соотечественника Кая Доннера, который незадолго до того жил среди кетов. Народ интересовал его тем, что ни на кого вокруг не походил, а язык его не имел ничего общего с наречиями соседей. Кетов насчитывалось тогда всего 700-900 человек, по записям Востротина. В селе Сумароково экспедиции повезло: перед уходом на зимовья туда съехались на торг остяцкие лодки — у берега стоял целый лес мачт, и собралась едва ли не треть всего народа.
Сцену в Сумарокове и свои впечатления Нансен описал подробно в своей книге.
«Характерно, что бездельничали, курили, глазели, болтали и ничего не делали только мужчины, тогда как женщины сперва хлопотали над завтраком, а потом снаряжали лодки. У нас, напротив, именно дамам положено тратить время на пустую болтовню», — замечает норвежец.
Потом гостям сказали, что среди остяков есть настоящий шаман. Привели слепого старика, и он согласился показать обряд в «малом» облачении. Из новенькой деревянной шкатулки с вырезанным крестом достали медную корону, которую Востротин и Лорис-Меликов потом опознали как русский свадебный венец, а также нагрудник с крестом и украшениями, который «неуклюже» подражал церковному облачению.
«Тут представление должно было начаться — но вдруг слепой остановился и сказал, что сперва следует внести плату, по рублю с каждого из нас, иначе камлать ему невозможно. Ему передали три рубля; он ощупал их и позвонил ими, чтобы убедиться, что монеты хороши. Не странно ли, что жрецы всех народов во все века, будь то языческие или христианские, так хорошо разбираются в монете?», — язвительно пересказывает Нансен.
В конце концов шаман выдал пророчество: в палатке есть иностранец, есть человек, стоящий близко к царю (Нансен решил, что речь о депутате Востротине), и есть третий, хитрец, которого надо остерегаться, — «очевидно», дипломат Лорис-Меликов. А еще, сказал шаман, скоро будет большая всемирная война. Востротин, вспоминая этот эпизод уже после 1914 года, называл дар старика «поистине чудесным».
Выше по реке, в селе Ворогово оказалась первая телеграфная станция — линию как раз тянули из Енисейска на север. Но латиницу она не принимала, и отправить телеграмму в Норвегию Нансен не смог. Вышли из положения так: телеграмму детям полярника отправили по-русски брату Востротина в Енисейск с просьбой переслать ее на европейском языке.
Между остановками Нансен рассуждал о будущем края. За Подкаменной Тунгуской по берегам пошли покосы и первые признаки земледелия, и норвежец считал, что даже на севере есть прекрасные условия для скотоводства и молочного хозяйства, если расчистить землю. Общинное землевладение с переделами он не одобрял: хозяин, уверенный, что земля перейдет его детям, будет обрабатывать ее охотнее, — и поэтому поддерживал столыпинскую реформу.
«Богатейшая страна, богатейшие перспективы!» — восклицал он.
В деревне Ярцево, как пишет Востротин, к пароходу принесли бруснику, которую «с аппетитом поглощал Нансен», и черемуху, на которую «набросились» сибиряки. А у Холмогоровой подошла лодка с первыми минусинскими арбузами — бледно-розовыми и несладкими. Востротин предупреждал о холере, но Нансен отвечал, что такие последствия «будет только приветствовать»: свежих фруктов экспедиция не видела с самой Норвегии. К счастью, обошлось.
«Я говорил по-английски, дети не понимали ни слова»
Зачем европейцы ехали к нам 100 лет назадВ воскресенье 21 сентября в половине третьего дня «Омуль» подошел к Енисейску. Баржа-пристань и набережная были забиты народом. Встречали городской голова В. П. Третьяков «при цепи», исправник в парадной форме и директор гимназии, тоже в мундире. Для гостей даже открыли в воскресенье почту.
Поселили Нансена у Анастасии Кытмановой, которая, по его словам, приняла их «с чисто сибирским радушием». Особенно норвежцу понравилось, что стол там, похоже, не убирали никогда: гости приходили когда хотели, пили чай, закусывали, уходили, а на смену являлись новые.
На следующий день город устроил прием в мужской гимназии. Нансен обошел классы, поздоровался с мальчиками, а потом в рекреационном зале рассказывал гимназистам и гимназисткам о «Фраме», показывая по большой карте, как экспедиция шла вдоль северного берега Сибири.
«Я говорил по-английски, дети не понимали ни слова, но Востротин переводил им мой рассказ, и они, по-видимому, были заинтересованы и рады нашему посещению, которое длилось часа три... Когда мы уехали, они гурьбой высыпали на улицу и побежали домой. Вот кому наш приезд, наверное, доставил истинное удовольствие!», — описывал Нансен.
23 сентября дошла очередь до женской гимназии, попечительницей которой была та же Кытманова. Ее дочь произнесла приветствие по-немецки и вручила букет. Нансен описал программу: родной язык, французский, немецкий, английский, история, география, природоведение, математика — и коротко оценил: «Хорошее образование!».
Енисейск Нансен посетил основательно: дважды заходил в городской музей, где его особенно заинтересовали одежда, орудия и утварь енисейских остяков.
Жители города, писал он, — приезжие, переселенцы, ссыльные и их потомки, оставшиеся в Сибири добровольно; население «несколько смешанное», зато «весьма даровитое», и если способности его пока не нашли применения, виновато полуграмотное состояние страны. «Но настанет время, она проснется, проявятся скрытые силы, и мы услышим новое слово и от Сибири; у нее есть свое будущее».
Перочинный нож против разбойников
Вечером 23 сентября экспедиция пересела на почтовые тарантасы. До Красноярска было тринадцать почтовых станций. Енисейский исправник заранее разослал содержателям приказ оказывать гостям всяческое содействие, так что ехали, как писал Нансен, день и ночь, останавливаясь только для смены лошадей.
Ямщики его заворожили: они любили гнать «как можно быстрее» и разговаривали с лошадьми, словно с самыми близкими людьми, «не жалея ласковых слов и бранных эпитетов». На одной станции их радушно встретила хозяйка, когда-то служившая в доме Востротина, и Нансен честно признал, что сравнение сибирского гостеприимства с норвежским выходит не в пользу родины.
В четверг 25 сентября на горизонте показались горы — по определению Нансена, северная часть Саян, «или, вернее, Гремячинский хребет». На предпоследней станции гостей встретили староста, исправник и начальник телеграфа, который передал просьбу красноярского городского головы: приехать, пожалуйста, днем. Для этого пришлось бы ночевать на последней станции, а в Красноярске ждали письма и дела.
«Как ни жаль было огорчать красноярцев, мешкать нам, согласно их желанию, оказывалось решительно не по карману», — записал Нансен и велел гнать.
Последний перегон в 35 верст начался в половине пятого. Ямщик хлестал лошадей и подгонял их то протяжным воем, похожим на вой подыхающей собаки, то отрывистыми веселыми окликами.
Этот перегон считался опасным. Еще в Енисейске осторожный чиновник предупреждал: после амнистии к романовскому юбилею на свободу вышло много уголовных, и они начали «шалить» по ночам. Незадолго до того здесь напали на почту, убили почтальона и лошадь, а деньги унесли; разбойников, «разумеется, не поймали». Путешественники отнеслись к этому легкомысленно.
«Мы больше смеялись над возможностью нападения», — признавался Нансен: иностранцев, мол, грабят редко, полагая, что они хорошо вооружены. Сам он этого предположения не оправдывал: ружья отправил пароходом, а при себе имел только перочинный нож.
Смеяться, как выяснилось, было рано. Уже в сумерках, вскоре после опасного места, Нансен и Лорис-Меликов услышали, что за тарантасом что-то волочится и «захлестывает колеса». Они обсудили это между собой — и на этом успокоились. В Красноярске обнаружилось, что все веревки, которыми был привязан багаж, перерезаны. Воры, по версии Нансена, запрыгнули сзади на ходу, но их спугнули встречные проезжие. Вещи спасла Анастасия Кытманова, которая на всякий случай упаковала их еще и в мешки.
Чем ближе к городу, тем чаще попадались полицейские казаки, высланные навстречу узнать, где гости. «Из этого мы поняли, что в Красноярске готовили нам встречу», — писал Нансен. Он еще не подозревал, насколько.
Дворец купца Гадалова после тарантаса
Около половины восьмого вечера 25 сентября по новому стилю (по старому, которым жила тогда Россия, — 12 сентября) тарантасы перевалили последний холм. «Город, освещенный электричеством, представлял эффектное зрелище», — записал Нансен. Любопытно сравнить это с впечатлениями Йонаса Лида, приехавшего сюда тремя годами раньше: в его мемуарах сказано, что в Красноярске 1910 года не было ни трамваев, ни электричества, ни автомобилей и «смотреть было не на что». За это время город, выходит, успел засветиться.
У въезда, прямо в степи, горели костры и факелы, стояла арка с русскими и норвежскими флагами, а вокруг двигалась темная масса народа. Дальше слово самому Нансену:
«Экипаж, можно сказать, врезался в толпу и застрял в ней под крики „ура“. Пришлось нам выйти и выслушать приветствия городского головы, председателя Географического общества, представителя губернатора, который сам был в отъезде, и т. д. и т. п. Речи покрывались восторженными „ура“, дождь продолжал моросить, а факелы и костры ярко пылать. Картина получилась фантастическая. Все эти люди стояли под дождем и ждали нас с трех часов дня. Досадно, но вина была не наша».
Городским головой тогда был Павел Степанович Смирнов, а Красноярским подотделом Русского географического общества руководил Виктор Ювентинович Григорьев. Нансена и Востротина усадили в экипаж с парой вороных, Лорис-Меликова — в другой, и повезли по освещенным улицам к «роскошному дому купца Петра Ивановича Гадалова». Там гостей встретили хозяин, его жена, дочь и сын. Сегодня это угловой особняк на улицах Карла Маркса и Парижской Коммуны, где работает художественный музей им. В. И. Сурикова. Дом, ксатати, был совсем новым — его построили в 1913 году.
Чем кормили гостя, тоже известно: холодные и горячие закуски, суп «жульен», разварная стерлядь, жареные утки, чирки и рябчики, пломбир «Паризьен», пирожки, кофе, ликеры и шампанское. Словом, Красноярск уже тогда имел задатки гастрономической столицы.
Нансен же, отмывшись от дорожной грязи, записал мысль, понятную любому, кто ехал двое суток по сибирским дорогам: «ничто не может сравниться с наслаждением путешественника, добравшегося после долгих мытарств в мороз и метель или в туман и дождь до шалаша или теплого костра, или, как мы теперь, после долгой тряски по проселочным дорогам — до такого дворца».
Утерянный собор и правый берег
Пятница, 26 сентября, началась с бытовых хлопот. Нансен разбирал фотографии для доклада: большую часть негативов он проявил еще на «Корректе» и «Омуле», где темной комнатой им с Востротиным служила ванна.
Всё, что известно о будущем собореПотом Востротин прокатил гостя по городу. Главной достопримечательностью был Богородице-Рождественский собор (у Нансена — «собор Рождества Христова»), чьи высокие колокольни и золотые купола, по словам путешественника, виднелись со всех концов Красноярска.
«Золотопромышленник Щеголев взял на себя постройку и украшение храма, и это обошлось ему около полумиллиона рублей. Вообще, если какой-нибудь богатый сибиряк желает принести на алтарь отечества жертву от избытка своего, то строит церковь», — отметил он.
Собор, который он видел, взорвали в 1936 году, а сейчас, в 2026 году, его по-прежнему пытаются воссоздать на новом месте.
Городской парк (Центральный парк сегодня) слыл «лучшим во всей Сибири», но осенью уже облетел. Нансен великодушно допустил, что летом это «чудесное место для прогулок». Также он отметил широкие прямые улицы, сочетание каменных и деревянных построек, а заодно, как геолог, объяснил название города: ближайшая гора сложена красным песчаником с прослойками красного мергеля.
После полудня 26 сентября Гадалов предоставил гостю верховую лошадь, и Нансен вместе с сыном хозяйки отправился в горы к западу от города. Сыном был Иван Петрович Гадалов, которому тогда шел 23-й год. Гость побывал на раскопках стоянки древнего человека на Афонтовой горе и у часовни на Караульной горе.
В субботу, 27 сентября, «несравненный хозяин» угадал, что гостю хочется на правый берег, и снова дал лошадей. Моста, кроме железнодорожного длиной почти 900 метров, тогда не было, и на другой берег приходилось переправляться паромом. У переправы пришлось ждать: накануне был базарный день, а в субботу — большой праздник — Воздвижение Креста Господня. Нансену нравилось смотреть на людей, возвращавшихся в деревни: телеги пустые, женщины и девушки в лучших нарядах, народ «такой веселый, радостный и довольный с виду».
Едва паром выгрузился, на него хлынула новая масса возов, лошадей и людей. Доплыли быстро — правда, только до острова, где ждал второй паром. На правом берегу всадники рысью ушли на юг вдоль реки к гранитному кряжу Такмак. Острые зубчатые гребни, торчащие над округой, Нансен счел лучшим доказательством того, что ледники здесь не ходили: дома он привык к круглым, отполированным льдом скалам — «странно видеть здешние горные формы». Похожие гребни, признавался он, потом встречались ему по всей Сибири и в Приамурье.
Автограф для красноярских футболистов
Вернувшись с правого берега, Нансен отправился на футбол. Матч в его честь устроили красноярское спортивное общество и школы, и в книге он посвятил этому неожиданно длинное отступление о «сокольстве» — гимнастическом движении, пришедшем из Чехии. Норвежцу было что сказать на эту тему: русские конькобежцы, писал он, тоже «соколы» и были «самыми опасными нашими соперниками в состязании на первенство мира».
Красноярский «Сокол» появился в 1912 году, и его площадка находилась за Качей, между нынешними улицами Перенсона и Сурикова. Ее давно нет, но память о ней осталась в названии Сокольского переулка. Победителю полагалась серебряная дощечка с портретом гостя. Поле размокло от дождя и местами покрылось лужами, а тяжелый мяч скорости игре не добавлял.
Газета «Енисейская мысль» описала выход почетного гостя в лучших традициях репортажа того времени: «Еще момент, и в амбразуре двери появляется высокая, стройная, быстрым соколиным взором охватывающая фигура Фритьофа Нансена. Гремит оркестр встречу. Радостно и весело рвется приветственное „Ура!“. Легко снимаются шапки».
Для Нансена приготовили ложу, но сесть он так и не захотел: «Деликатность такая, что Нансен не нашел возможность сидеть во время работы команд, а наблюдал за игрой стоя». Он засыпал соседей вопросами, а в перерыве охотно позировал фотографам. «Спорт» выиграл 2:1, обе команды выстроились перед ложей, и Нансен вручил дощечку капитану победителей Полонскому. Увидев на подарке собственный портрет, заметил: «Да, это я таким был тогда» — и расписался карандашом у края, а автограф потом выгравировали. В экспозиции краевого краеведческого музея хранится билет на этот матч.
В книге Нансен описал впечатления так: «На спортивном плацу мы были очень тепло приняты красноярской молодежью в красивых светлых костюмах, и большое удовольствие было смотреть на их оживленную и умелую игру».
«Здесь я чувствую себя не чужим»
С футбола гостя повезли в городской музей. Своего здания у музея тогда не было, и размещался он в Гостином дворе на Старобазарной площади. Здание сохранилось, сейчас в нем Государственный архив края. Гостя принимали сотрудники музея и члены Красноярского подотдела РГО. Нансена больше всего заинтересовали этнографические коллекции — по кетам, эвенкам и самодийским народам, тогдашним «остякам, тунгусам и самоедам». «Много нового об историческом прошлом и настоящем Сибири узнал я также из устных объяснений сведущих хозяев музея», — записал он.
«Здесь я чувствую себя не чужим: природа напоминает мне Норвегию, люди — отечество. Я разделяю взгляды председателя, что здешний музей должен быть центральным для края, должен связывать губернию от Монголии до океана... Отдельные предметы могли бы заполнить интерес целого дня... Я завидую тем людям, которые здесь будут работать, открывая широкие горизонты... и если бы я мог, то употребил бы все усилия, чтобы музей процветал», — приводит слова Нансена историк Елена Майзик
Воскресенье, 28 сентября, было отдано делу, ради которого все затевалось. На заседании Географического общества Нансен рассказал о плавании, показал диапозитивы и изложил план судоходства через Карское море.
«Несмотря на железную дорогу, здешние промышленники чувствуют себя словно взаперти со своими продуктами, и надежда на сбыт их морским путем открывает им блестящие перспективы... Вероятно, в связи с этим город и принимал нас так радушно, хотя мы были только приглашенными гостями в этом морском плавании и не подозревали за собой никаких особых заслуг», — предполагал Нансен.
Вечером городской голова и Географическое общество дали обед с речами и приветственными телеграммами из Иркутска и других городов Сибири. Визит снимал на кинопленку местный фотограф М. П. Чулков для фильма «Живая хроника Красноярска», но сохранилась ли пленка, неизвестно.
В понедельник, 29 сентября, хозяева отвезли Нансена на вокзал. В 5:35 подошел экспресс, «запорошенный снегом, напоминая нам, что мы в Сибири». В нем ехал инженер Вурцель со своим вагоном-салоном. Востротин и Лорис-Меликов хотели проводить Нансена до Иркутска, но билетов не оказалось: все места разобрали еще в европейской России. Вурцель решил вопрос просто — пригласил их к себе в вагон.
Сам Востротин признавался, что с радостью доехал бы с Нансеном до Владивостока, но дальше Иркутска не смог: депутату нужно было отчитаться перед избирателями и успеть на совещание об автономии Внешней Монголии в Троицкосавске (ныне — Кяхта в Бурятии).
Последней остановкой в Енисейской губернии стал Канск — по воспоминаниям Нансена, просто небольшой город на притоке Енисея с 10 тысячами жителей. Дальше вагон Вурцеля увез Нансена на восток, и норвежец, глядя на убегающие рельсы, удивлялся, сколько плодородной земли пустует вдоль железной дороги.
Наследие на века
Дальше Нансен доехал до Владивостока и вернулся через всю страну в Петербург. В конце октября он выступил на чрезвычайном собрании Русского географического общества и сказал: путь, которым прошел «Коррект», должен дать дешевый выход к морю богатствам Сибири, но «этот путь открыт не нами... Честь и слава его открытия и исследования всецело принадлежит вам, русским». Дневник, начатый в Тромсё 5 августа, он закончил 26 октября, за день до возвращения в Петербург.
Книга вышла осенью 1914 года в Норвегии под названием «Gjennem Sibirien» («Через Сибирь»), в том же году — в английском переводе. Экземпляр английского издания Нансен в декабре 1914-го подарил британскому королю Георгу V, и он до сих пор хранится в Королевской коллекции. Русский перевод Анны и Петра Ганзен под названием «В страну будущего» выпустил в Петрограде в 1915 году издатель К. И. Ксидо.
Закончил Нансен книгу признанием: «Я полюбил эту огромную страну, раскинувшуюся вширь и вдаль, как море, от Урала до Тихого океана». А главную причину, почему Сибирь пока не стала страной будущего, сформулировал трезво: ее развитие тормозится «главным образом громадностью расстояний».
Шаман из Сумарокова, как оказалось, был прав — и это стало понятно раньше, чем книга дошла до читателей. Война, начавшаяся летом 1914-го, а за ней революция и Гражданская война похоронили регулярную морскую линию Лида. Сам Лид еще успел принять российское подданство, купить Енисейское пароходство и построить лесопильный завод в Маклакове, нынешнем Лесосибирске, но в 1931 году уехал из СССР.
Нансен же из полярника окончательно превратился в гуманиста: репатриировал военнопленных, придумал «нансеновский паспорт» для беженцев, организовал помощь голодающим Поволжья и в 1922 году получил Нобелевскую премию мира. Когда он умер в 1930 году, норвежская пресса попросила вспомнить о нем только одного иностранного дипломата — советского полпреда Александру Коллонтай.
Зато норвежцы не забыли сибирскую главу. В 1990 году норвежская экспедиция под руководством Стейна Аасхейма повторила путь Нансена. 12 июня 2003 года в Красноярский краевой краеведческий музей пришел его внук Эйгель Нансен. Он шел по Енисею с международной экспедицией «Навстречу Нансену» на корабле «Пантера» и, как и дед, задержался у этнографических витрин. В библиотеке им. А. М. Горького он оставил автографы на старинных книгах.
Северный морской путь с тех пор действительно стал работающей трассой, хотя и совсем не так, как представляли себе норвежец, енисейский депутат и купцы.
Интернет-газета Newslab.ru
По материалам: книги Фритьофа Нансена «В страну будущего. Великий Северный путь из Европы в Сибирь через Карское море», воспоминаний С. В. Востротина «Вверх по Енисею» (публикация В. Н. Загребаевой), статьи Е. И. Майзик «„Мой визит принесет пользу для музея“: посетители Красноярского городского музея в конце XIX — начале XX вв.», буклета Т. В. Игнатьевой «100 лет со времени посещения Енисейска и Красноярска Фритьофом Нансеном», рассказа историка Эдуарда Драгана для Sport24, Красноярского краевого краеведческого музея и Красноярского художественного музея им. В. И. Сурикова.